Основная

Все только Он Сам

                                                   Все только Он Сам

«Но это все только Он Сам, и ни один человек не может изменить Его мысль» (Иов. 23:13)[1].

Разве не существуют ангелы и люди, небо и земля, воздух и вода океана, все крылатые и четвероногие существа, гады ползущие? Конечно, существуют, и о них написано: «…которые Бог творил и созидал» (Быт. 2:3). И, если есть такое множество вещей в кругу природы, почему же теперь сказано голосом благословенного мужа: «…все только Он Сам…»? Потому что, одно дело – быть созданным, и другое дело – БЫТЬ первоначально, одно дело быть подвластным изменениям, и другое дело БЫТЬ независимым от изменений. Все из них в бытии, но они не поддерживаются в нем сами по себе, и, если не будут поддерживаться управляющей ими рукой, они никогда не смогут быть. Ибо все существуют посредством Того, Которым они были созданы, и ничто не живет, не движется и не уходит из жизни по собственному желанию. Но Он движет все вещи, вселяет жизнь в одни вещи, тогда как некоторые, в которые Он ее не вселяет, Он сохраняет, располагая их прекрасным образом для тихого и долгого бытия. Ибо все вещи были сделаны из ничего и их существование снова уйдет в ничто, если только Творец всех вещей не поведет их Своей рукой управления. Все вещи, что были созданы, сами по себе не могут ни существовать, ни двигаться, но они лишь постольку существуют, поскольку они получили то, чем они должны быть, и двигаются постольку, поскольку находятся под влиянием тайного воздействия. Вот грешник наказан бедой, что пришла от другого человека, или земля пересохла в его владениях, или море ввергло его в кораблекрушение, или тело его горит в горячке болезни, или небеса потемнели от вод, падающих на дом его, или его родственники возгорелись огнем зависти в притеснении его, или ангельские силы пришли в движение из-за всех бед его. Все эти вещи, которые мы назвали, будь они неживые, или наделенные жизнью, опираются в своих действиях на свои собственные инстинкты, или все же на воздействия от Бога? Поэтому, независимо от того, во что внешне обличен действующий против нас, любую из этих вещей следует рассматривать с точки зрения Того, Кто внутренне предписывает ей быть именно такой. И потому, в любом случае, все должно рассматриваться в первую очередь как «…только Он Сам…», Который является Первопричиной, Кто также говорит пр. Моисею: «Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам» (Исх. 3:14). Поэтому, когда мы наказаны вещами, видимыми нами, мы должны с трепетом бояться Того, Кто нами не видим. Итак, пусть святой человек смотрит на все свои внешние тревоги и бытие всего, что управляется Богом, глазами ума, отодвинув все остальное назад, пусть он видит только Его Самого, в сравнении с Бытием Которого наше бытие – ничто, и пусть он скажет: «…все только Он Сам…».

​​В отношении Божией неизменности он справедливо добавляет: «…и ни один человек не может изменить Его мысль», ибо Он неизменен в Своей Природе, и также Он неизменен в Своей Воле. Ибо «…ни один человек не может изменить Его мысль» потому, что ни один человек не имеет власти, чтобы противостоять Его тайным суждениям. Так, хотя и есть люди, которым кажется, что они «изменили Его мысль», но на самом деле, это и было Его «внутренней мыслью» – то, что они получили у Него в своей молитве, как бы изменив Его приговор, вроде бы повлияв на Него. Так пусть скажет: «…и ни один человек не может изменить Его мысль», потому что Его суждения никогда не могут быть изменены. Потому написано: «…дал устав, который не прейдет» (Пс. 148:6). И снова: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мк. 13:31). И опять: «Мои мысли - не ваши мысли, ни ваши пути - пути Мои, говорит Господь» (Ис. 55:8). И поэтому, когда внешне кажется, что приговор может быть изменен, внутреннее суждение на самом деле не изменяется, потому что в отношении каждой конкретной вещи, которая создана по своей внутренней природе, внешние изменения не имеют значения.




[1] Но Он тверд; и кто отклонит Его? Он делает, чего хочет душа Его.

Основная

Божественное созерцание подобно гробнице для ума

           Божественное созерцание подобно гробнице для ума

«которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад» (Иов. 3:21).

Мертвые для мира от всего земного скрываются внутри себя. Место, в котором говорится: «которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад», можно понимать и иначе. Поскольку мы не можем умереть для мира совершенно, если не скрываемся полностью от видимого в невидимости нашего ума, то стремящиеся к умерщвлению себя справедливо сравниваются с ищущими сокровища. Ибо мы умираем для мира посредством невидимой мудрости, о которой через царя Соломона говорится: «если будешь искать его, как серебра, и отыскивать его, как сокровище» (Притч. 2:4). Ибо мудрость не лежит на поверхности, но скрывается в невидимом. И мы приближаемся к мудрости, когда оставляем видимое и скрываемся в невидимом, ища невидимое и углубляясь в свое сердце, чтобы прогонять от самих себя рукой святой рассудительности все земное, о коем мыслит ум, и познавать сокровище добродетели, скрывающееся в нас. Ибо легко найти в нас сокровище, если мы отгоняем от себя бремя земных помышлений, приводящих нас ко злу. Так как он говорит о поиске смерти как о сокровище, то справедливо добавляет: «обрадовались бы до восторга, восхитились бы, что нашли гроб?» (Иов. 3:22).

Божественное созерцание есть гробница для ума, в которой ум находит покой, умерев для мира. Ибо как место, в котором сокрыто тело, является гробницей, так и Божественное созерцание есть своего рода гробница ума, в которой скрывается душа. Мы как будто все еще живем для мира, когда умом блуждаем по его предметам, но умираем и скрываемся в гробнице, когда умерщвленные от внешнего, мы укрываемся в тайном внутреннем созерцании. Так святые мужи не прекращают умерщвлять себя мечом святых слов от дерзких временных желаний, от беспорядочных гибельных забот и от вопля оглушительных потрясений, и, таким образом, скрывают себя внутри, в недрах ума, пребывая перед лицом Бога. Поэтому хорошо говорится через псалмопевца: «Ты укрываешь их под покровом лица Твоего от мятежей людских…» (Пс. 30:21). Хотя в совершенстве это достигается только в будущем веке, ныне же в значительной степени достигается тогда, когда они с наслаждением вырываются от смятения временных желаний к внутренним, чтобы весь их ум стремился к любви Божией и не сокрушался никакими бесполезными волнениями. Так ап. Павел посредством созерцания видел как бы мертвыми и сокрытыми в гробнице тех учеников, которым сказал: «Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» (Кол. 3:3). Итак, ищущий смерти, радуется, когда находит могилу, так как он стремится умерщвлять себя, и весьма радуется, когда находит покой созерцания, и, умерев для мира, он может быть сокрытым внутри сердца на лоне любви от всех беспорядочных внешних явлений.

Раньше умерших погребали с нажитым богатством. И если помнить, что древние погребали мертвых с богатыми дарами, то можно понять радость ищущего сокровище, когда он обнаруживает могилу. Итак, ищущий сокровище, радуется, когда находит гробницу; так и мы, когда листаем страницы Священного Писания, когда исследуем примеры жизни наших предшественников, разыскивая мудрость, мы словно принимаем радость из гробницы, потому что находим богатство ума у мертвых: так как те, которые были совершенно мертвы для этого мира, обрели богатство в тайне покоя. Следовательно, тот, кто примерами праведных возвышается к добродетели созерцания, становится богатым, находясь словно в гробнице.

Основная

Бог откладывает исполнение благочестивых желаний ...

  Бог откладывает исполнение благочестивых желаний, желая их                 возрастания

«которые ждут смерти, и нет ее…» (Иов. 3:21).

Избранные, стремящиеся умереть для мира, часто вынуждены исполнять житейские обязанности, но не без пользы для себя и других. Ибо они, желающие совершенно умертвить себя и временную жизнь отделить от полноты славы, часто, по тайным суждениям Бога, либо главенствуют в управлении, либо принуждаются покоряться возлагаемым на них почестям, но и среди этого они надеются на полнейшее умерщвление. Но смерть, которую они ожидают, не приходит, потому что жива еще в них потребность временной славы, даже если они и не желают этого, и терпят это из страха перед Богом. Внутри же они сдерживают тоску по благочестию, а снаружи исполняют обязанности звания до тех пор, пока не уклоняются от совершенства посредством силы воли и не противоречат домостроительству Творца посредством гордости. Ибо дивная Божественная справедливость совершается тогда, когда тот, кто совершенным сердцем стремится к созерцанию, обременяется человеческими обязанностями для того, чтобы его ум приносил пользу многим немощным, а он затем сам видит, что посредством этого его собственное несовершенство возводится к вершине более совершенного смирения. Иногда же святые мужи, чтобы получить большую пользу и преуспеть во внутреннем возрастании, переносят ущерб в своих желаниях, так как им не позволено предаваться только желанному, а должно вести за собой ближних. Поэтому, получается, что по дивной справедливости домостроительства, когда они полагают, что наиболее истощены, тогда они более обогащаются и наиболее успешно возвышаются к обители Небесного Отечества.

Часто Бог откладывает исполнение благочестивых желаний для их внутреннего возрастания. Иногда люди менее преуспевают в достижении желаний для того, чтобы, когда завершится ожидание, они бы более глубоко раскрыли недра своего ума для этих устремлений и этим могли бы восполнить недостающее. Избранные так стремятся к умерщвлению, чтобы, если возможно, совершенно созерцать лицо своего Создателя. Но их желание откладывается, чтобы принести им пользу, и, заботливо взращивается благодаря своему замедленному исполнению. Так невеста, вздыхая, от желания своего жениха, восклицает: «На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его» (Песн. 3:1). Жених скрывается, когда его разыскивают, чтобы не найдя, искали более страстно, и невеста мучается, ища, чтобы в этом промедлении сделаться более восприимчивой и обрести искомое в большем изобилии. Благословенный Иов говорит: «которые ждут смерти, и нет ее…» (Иов.3:21), а затем, чтобы удовлетворить желание ищущих более тщательно, сразу прибавляет: «…которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад» (Иов. 3:21).

Возрастают желания тогда, когда конец близок. Ибо все ищущие сокровища, когда вынуждены копать более глубоко, все более воспламеняются от проделанной работы, поскольку, чем ближе они приближаются или чем более полагают, что приближаются к скрытому сокровищу, тем усердней они трудятся на раскопках. Итак, стремящиеся к своему полному умерщвлению, подобны тем, кто, копая, ищут сокровище, потому что, чем ближе они приближаются к цели, тем более усердными они становятся в работе. Следовательно, от работы они не утомляются, но приобретают навык труда, так как уже видят приближающуюся награду, и поэтому они трудятся в поте лица, получая все большее наслаждение от самого труда. Поэтому ап. Павел хорошо сказал таким, ищущим сокровищ: «Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай; но будем увещевать друг друга, и тем более, чем более усматриваете приближение дня оного» (Евр. 10:25). Конечно, утешать работающего – это самому усердствовать в работе, потому что облегчение для работающего – это видеть соработающего. Также, когда путник в дороге встречает кого-либо, сама дорога не уменьшается, но, однако, труд пути облегчается соучастием товарищей. Поэтому ап. Павел, когда хотел, чтобы утешали себя в трудах, добавив, сказал: «тем более, чем более усматриваете приближение дня оного». Как если бы сказал: «Труд возрастает потому, что мы уже приближаемся к награде за него». Это если открыто сказать: «Вы ищете сокровища? Но вы должны рыть тем более усердно, чем более вы приближаетесь к золоту, которое ищете».

Основная

Добродетели идеально сильны в соединении друг с другом

               Добродетели идеально сильны в соединении друг с другом

Будучи уязвлен и словами упрека, и ранами бичевания, благословенный Иов видит, что его ум ослабляется и начинает терять уверенность в надежде, поэтому обращается к достигнутым добродетелям. Он слышит от своих друзей слова брани, обвинения в бесчисленных злых вещах; и он, чтобы его душа, одновременно гонимая и тяжкими словами и бедствиями, не сломалась от отчаяния, воспоминаниями о добродетельных достижениях, восстанавливает себя в надежде, и чтобы не утонуть в горе, он вспоминает в эти тяжелые времена те высокие дела, которые делал. И, поскольку, мы указали причину его слов, нам остается только взвешивать с точностью те его добродетели, о которых мы от него слышим.

И главный урок мы должны получить в первую очередь в том, что человек будет силен в какой-либо конкретной добродетели только тогда, когда он не подлежит злым привычкам в других вещах. Если он находится под властью злых привычек в других вещах, он вовсе не тверд и силен в той или иной добродетели, даже, если кажется, что он в ней стоит твердо. Ибо каждая отдельная добродетель тем менее сильна, чем меньше остальные. Часто мы видим некоторых скромными, но они оказываются несострадательными, другие, кажущиеся нам сострадательными, бывают несправедливы, а иные, по внешнему виду справедливые, уповают на себя, а не на Господа. И совершенно верно, что нет подлинного целомудрия в сердце того, кто не имеет смирения, так как, из-за своей гордости он развращается и совершает прелюбодеяние, когда уходит от любви Божией к любви к себе. И это еще не истинное смирение, если не присоединилось к нему милосердие. Поскольку, не имеет права называться смиренным тот, кто отказывается приклонить себя в сострадании к бедам ближнего. Не является милосердным тот, кто, ощущая необходимость справедливости, строго осуждает незнакомца, тем самым оскверняя себя несправедливостью, ибо, конечно же, этим показывает, что не знает даже того, как проявить сострадание к себе. И это еще не истинная справедливость, которая основывает свою веру не на Творце всех вещей, а сама на себе, или на вещах созданных; ибо тот, кто не возлагает надежду на Творца, сам в себе переворачивает весь порядок высшей справедливости.  

Итак, одна без другой добродетель или вообще отсутствует, или несовершенна. Потому говоря о первых четырех добродетелях: благоразумии, умеренности, мужестве и справедливости, можно сказать, что они идеально сильны до тех пор и в той мере, в какой они взаимно соединены друг с другом. Но отдельно друг от друга они никогда не могут быть совершенными. Ибо никогда не будет истинным благоразумием то, которое не имеет справедливости, умеренности и мужества; не может быть идеальной умеренность, не имеющая мужества, справедливости и благоразумия; не может мужество быть таковым в полной мере, если оно не благоразумно, не умерено или не справедливо; не может быть подлинной умеренность без благоразумия, мужества и справедливости.

Основная

Праведные никогда не превозносят себя за то доброе, что сделали

Праведные никогда не превозносят себя за то доброе, что сделали

«Радовался ли я, что богатство мое было велико, и что рука моя приобрела много?» (Иов. 31:25).

Дар понимания, получаемый человеком, связан с огромными трудностями и с трудом сохраняется в нем в целости и сохранности, ибо необходимо проявлять высочайшую тщательность, чтобы дар этот не был заглушен бездействием, и его надо поддерживать через осуществление дел, следя за тем, чтобы дар не загрязнялся злом самолюбования. Поэтому святые люди не радуются, когда узнают, что они должны сделать, а испытывают радость только тогда, когда уже сделали то, о чем узнали. И, хотя они понимают, что получили благодеяние от Дарителя, тем не менее, с великой осторожностью осознают, что получив знания, они должны вести себя в соответствии с полученными дарами. Ибо глуп должник, который радуется, одолжив деньги, и не направляет свой ум на то время, когда он должен вернуть долг обратно. И радость получения денег утихает, когда с благоразумным предвидением назначается время погашения долга. Поэтому праведные люди воспринимают дары с тщательным вниманием и не возвышаются от них в радости, и потому пусть будет сказано: «Радовался ли я, что богатство мое было велико, и что рука моя приобрела много?». Или говоря простыми словами: «Я никогда не считал себя богатым праведностью, даже зная очень многие правильные вещи, которые я должен сделать, и никогда не позволял пониманию возвышать сердце, потому что сама мысль о предстоящем деле сдерживала меня». Следует иметь в виду, что часто получив высоту понимания, ум, полный тревоги о себе, удерживается от падения в самовозвышении. Но, когда он начинает воплощать на практике замечательные вещи, понимаемые им, он иногда оступается через простые обстоятельства, и слава, присутствующая в самом факте выполнения добрых дел, заслоняет все остальное в мире. И, поскольку, благословенный Иов не возвышался «золотом» понимания, он также не давал и свету дел поднять его на высоту. Потому он справедливо добавляет: «Смотря на солнце, как оно сияет…» (Иов. 31:26).

«Солнце, когда оно сияет» обозначает хорошее дело. Ибо написано: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:16). И опять: «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи» (Лк. 12:35). Ибо то, что в этом отрывке обозначается «солнцем, которое сияет», в Евангелии обозначено «горящим светильником». Ибо когда хорошее дело является среди безбожных людей, «лампа горит» в ночи, но, когда она сияет в Церкви, «солнце светит» днем. Ибо хорошее дело – это то, чему плохие люди только удивляются, и это, несомненно, является «светильником» в ночное время; но, если делается что-то подобное, но более совершенное, вызывающее восхищение, то – это солнце, которое светит в дневное время. Ибо, когда хорошее дело освещает жизнь тела, это подобно свече, которая сияет в глиняном сосуде. Но, когда ум в совершенстве поднимается в созерцании – это напоминает нисходящий с неба солнечный свет. Поэтому благословенный Иов о себе сказал много хорошего касательно своего гостеприимства и милосердия, которые он считал незначительными просто потому, что они осуществлялись посредством тела. При этом, ссылаясь на высоту ума постигающего духовные добродетели, он вспомнил и о своем совершенстве и свете примеров, которые он преподал другим, поэтому называет их «солнцем». Есть люди, которые, когда делают хорошие вещи, забывают о своих слабостях. Они фиксируют глаза своего ума в созерцании очевидных хороших дел, и впредь сами себя считают святыми в той степени, в какой они окружены ими же сделанными хорошими вещами; и они избегают воспоминаний о своих злых делах, которыми, возможно, они все еще опутаны. Но такие люди, если с живым вниманием будут замечать строгость Судьи, будут больше бояться своих злых дел, чем восхищаться своими несовершенными добродетелями. И им нужно более смотреть на то, что еще предстоит сделать, чем радоваться делам, которыми они уже платят часть долга, ибо они все еще должники. Ибо не тот должник вернул долг, который заплатил много, но только тот, кто вернул все; и не тот получает приз за победу, кто, пробежав большую дистанцию с большой скоростью, приблизился, но, не достигнув цели, остановился. Также и люди, идущие к отдаленным местам, даже когда они уже прошли долгий путь, все еще не пришли к цели, когда оказались не в состоянии одолеть его весь. И мы, ищущие вечной жизни, что еще мы делаем, если не предпринимаем своего рода путешествие, в результате которого спешим вперед к Небесной стране? Но какое имеет значение, как много мы преодолели, если пренебрегаем остальным, что остается до нашего прибытия?

Таким образом, следуя примеру путешественников, мы не должны никогда смотреть, сколько мы уже пережили, но должны смотреть, сколько остается нам еще осуществить, и оценивать как малое, что уже стало прошлым, и с постоянным страхом внимать тому, что еще будет. Поэтому мы должны более тщательно изучать те несделанные нами хорошие вещи, чем те добрые сделанные нами, о которых мы теперь радуемся. Это свойство человеческой слабости, ибо для него является более привлекательным смотреть на то, что его в себе радует, чем на то, что вызывает его внутреннее недовольство. Ибо болящий глаз сердца, боясь в созерцании испытать боль, как бы просит в уме своего рода ложе радости, где он может лежать в спокойствии. И по этой причине он для себя подчеркивает пользу от уже проделанных хороших вещей, но остается слеп для понесенных от несделанного потерь. Часто даже избранные испытываются злом, ибо в их сердцах некоторые, содеянные ими, добрые дела напоминают о себе уму, и они в настоящее время ликуют в радости безопасности. Но, если они на самом деле избранные, то они отворачивают глаза своего ума от того что есть приятного для них в самих себе, и не замечают радости за хорошие сделанные ими вещи, а за те вещи, которые они никогда не делали, они ищут покаяния, считая себя недостойными людьми, и они, наверно, единственные, кто одновременно и сами не видят хорошие вещи в себе, и, в качестве примера, позволяют эти хорошие вещи в себе увидеть другим. Потому ап. Павел, когда оставил позади хорошие вещи, уже сделанные им, и думал о тех, что еще остались и которые еще должны были быть завершены, сказал: «Братия, я не почитаю себя достигшим…» (Флп. 3:13). А для того, чтобы он мог унизить себя в хороших вещах, им совершенных, он заставил себя вспомнить в голове прошлые злые вещи: «…который прежде был хулитель и гонитель и обидчик…» (1 Тим. 1:13).

Основная

От любви к Богу рождается любовь к ближнему...

От любви к Богу рождается любовь к ближнему

«К страждущему должно быть сожаление от друга его, если только он не оставил страха к Вседержителю» (Иов. 6:14).

Кто здесь обозначается именем друга, как не кто-либо из ближних, который тем вернее с нами соединяется, чем искреннее подает нам впоследствии помощь в достижении Вечного Отечества, ныне получив от нас благодеяние? А, поскольку, две заповеди, любовь к Богу и любовь к ближнему, являются самыми важными, то от любви к Богу рождается любовь к ближнему, и последней питается первая. Ведь кто небрежет любовью к Богу, конечно, не может любить и ближнего, и мы тогда более продвигаемся в любви к Богу, если в лоне этой любви прежде не питаемся молоком милости к ближнему. Поскольку любовь к Богу рождает любовь к ближнему, Господь, собираясь сказать из Закона «Возлюби ближнего своего», прежде сказал: «Возлюби Господа Бога твоего…» (см. Мф. 22:37; 39; Втор. 6:5; 10:12) разумеется, для того, чтобы сначала в земле наших сердец посадить корень любви к Себе, пока позже не произрастет в виде плодов любовь к брату. И снова нам свидетельствует ап. Иоанн, что Он соединяет любовь к Богу и ближнему, говоря: «…не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4:20). Впрочем, эта любовь к Богу рождается через страх, но, увеличиваясь, превращается в чувство истинной любви.

Всемогущий Господь часто, чтобы показать, насколько кто на самом деле далеко отстоит от любви к Нему и к ближнему, или, наоборот, сколько в ней преуспел, все распределяя удивительным образом, одних людей поражает ударами, других укрепляет удачами. И, когда Он на время оставляет кого-нибудь, тогда помогает выявить, какое зло скрывается в их душах. Ведь чаще всего те нас гонят в несчастьях, кто, когда мы были счастливы, почитал нас сверх меры. Ибо, когда почитают кого-нибудь, находящегося в благополучии, весьма неясно, почитается ли сам человек или его счастье. И утеря счастья ставит под вопрос силу любви. Потому говорит некто мудрый: «Друг не познается в счастье, и враг не скроется в несчастье» (Сир. 12:8). Конечно, удачливость не выявляет друга, а несчастье не скрывает недруга, так как часто первый скрывается в почтительности к нашему счастью, а второй познается из дерзости в несчастье.

Итак, да будет говорить праведный муж, попавший под удары: «Кто оставляет милосердие к своему другу, теряет страх Господень», поскольку ясно, что тот, кто из-за несчастья презрел ближнего, тот очевидно в благополучии тоже его не любил. И, когда всемогущий Бог затем некоторых поражает, чтобы, поразив их, вразумить, а непораженным дать возможность для благодеяния, всякий, кто презирает пораженного, отвергает и повод проявить добродетель. И настолько бесчестнее он восстает против Творца, насколько не познает Его ни милосердным в собственном благополучии, ни праведным в наказании другого человека.

Основная

Сострадая чужой немощи, мы сильнее укрепляемся в отношении...

Сострадая чужой немощи, мы сильнее укрепляемся в отношении своей собственной

«Можно ли есть безвкусное, если оно не будет осолено? И может ли кто-нибудь вкусить то, что после вкушения приносит смерть?» (Иов. 6:6)[1].

Слова и обычаи плотских людей, словно пища, проникают в наши души, чтобы быть усвоенными наслаждением чревоугодия. Но всякий избранный не ест безвкусного [не соленого], поскольку отвергает его от уст сердца, осуждая слова и деяния неправедных. Ап. Павел запретил употреблять в пищу духовную не соленое, когда сказал ученикам: «Слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью…» (Кол. 4:6). Также и слова псалмопевца ощущали в устах сердец нечестивых не соленую пищу, когда он говорил: «Говорили мне враги мои ложь, но не так как Закон Твой, Господи» (Пс. 118:84-85)[2]. Но часто, хотя слова плотских людей и противны нашим ушам, они все же порождают в сердце борьбу с искушением, и хотя все это и разум отвергает, и язык отрицает, все же внутри с трудом побеждается то, что внешне справедливо осуждается. Потому необходимо, чтобы даже до слуха не доходило то, что бодрствующаяся душа отвергает с самого прихода помысла.

Итак, когда святые мужи охвачены желанием вечности, они возносятся на такую высоту жизни, что считают уже для себя тяжким и мучительным трудом только слышать о мирском. Ведь они уже почитают непривычным и невыносимым все то, что не говорит им о том, что они любят.

Однако, часто душа по своему стремлению уже восхищается к горнему, уже совершенно отдаляется от безумной речи плотских людей, но все еще не готова переносить страдания настоящей жизни из любви к Истине. Она уже жаждет высочайшего, уже презирает на земле все безумное, но все еще не расположена к терпению в перенесении скорбей. Потому и добавляется: «…И может ли кто-нибудь вкусить то, что после вкушения приносит смерть?».

Конечно же, жестоко желать того, что приносит мучения, стремиться к тому, что изгоняет жизнь. Но, как правило, душа праведного стремится к такой наивысшей мере добродетели, что в самой себе восседает в крепости внутреннего разума и терпением внешнего исправляет неразумие некоторых людей. Ведь мы обязаны терпеть немощи тех, кого пытаемся укрепить, поскольку никто не сможет восставить лежащего, кроме того, кто из сострадания смягчает свою строгость. Но, когда мы сострадаем чужой немощи, тем сильнее мы укрепляемся в отношении своей собственной, так что душа из любви к будущему готовится к настоящим скорбям и ожидает телесных страданий, которых ранее боялась. Она ограничивается возросшим вожделением Небесного, и когда она размышляет, какова сладость вечного Отечества, ради нее с жаром любит горечь настоящей жизни. Поэтому, после презрения безвкусной [не соленой] пищи и после невозможного вкушения того, что ведет к смерти, справедливо добавляется: «То, до чего ранее не хотела коснуться душа моя, до нужды, ныне составляет мою пищу» (Иов. 6:7)[3].

Ведь душа праведного мужа, совершенствуясь, то, что она ранее презирала, считая только своим и в этом менее сострадая другим, не могла укрепиться против скорбей, но когда она обращается к терпению чужих немощей, укрепляется и в преодолении скорбей, потому, что она впоследствии настолько же желает страданий настоящей жизни из любви к Истине, насколько она раньше избегала немощей. Тогда она уже возвышается в своей удобопреклонности к добру, усиливается дружелюбием, укрепляется состраданием. И, когда она раскрывает себя в любви к ближнему, то из предыдущей подготовки приобретает то, что с такой ревностью расточает на виновника любви. Так милосердие, которое смиряет нас силой сострадания, возносит нас выше, на вершину созерцания, и, увеличенное большими потерями, жаждет даже через страдания тела дойти до духовной жизни.

Итак, то, чего раньше благословенный Иов не желал касаться, ныне же ест из-за нужды, едва получая желаемое, и те наказания, которых раньше боялся, теперь любит из любви к Небесному Отечеству. Ведь, если душа устремляется к Богу с сильным желанием, то все, что для нее в этой жизни является горьким, почитает сладким, все, что приводит в печаль, считает отдохновением, желает даже предать себя смерти, чтобы тем полнее обрести жизнь, желает быть совершенно утесненной на земле, чтобы тем вернее подняться к Небесному.




[1] Едят ли безвкусное без соли, и есть ли вкус в яичном белке?

[2] Сколько дней раба Твоего? Когда произведешь суд над гонителями моими? Яму вырыли мне гордые, вопреки закону Твоему.

[3] До чего не хотела коснуться душа моя, то составляет отвратительную пищу мою.

Основная

«Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди...

«Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними…» (Мф. 7:12)

«И ты будешь знать, что шатер твой будет в мире» (Иов. 5:24)[1].

Истина дала ученикам Своим мир в его начале, когда сказала: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам…» (Ин. 14:27), а праведный Симеон, желая иметь совершенный мир, молился говоря: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром» (Лк. 2:29). Ибо наш мир начинается в стремлении ко Творцу, но совершенствуется четким видением ума. Он тогда будет совершенным, когда наш ум не будет находиться ни в ослеплении невежества, ни движимый, желая угодить приступам плоти. Мы касаемся его первых начинаний, когда подчиняем душу Богу, а плоть – душе, и тогда «шатер» праведника, как говорят, «находится в мире», потому что его тело разумно проходит хитрые движения своих желаний под контролирующей рукой праведности. Но, какое преимущество заключается в том, чтобы удержать плоть в воздержании, если ум не умеет состраданием расширять себя в любви к ближнему? Ибо целомудрие плоти сводится на нет, если не сопровождается сладостью духа. Потому, после «мира в шатре» справедливо приобщается: «И ты будешь посещать подобие твое, и не будет греха» (Иов. 5:24)[2].

Подобие человека – это другой человек. Наши ближние справедливо называются наше «подобие», потому что в них мы различаем то, кем являемся сами. В настоящее время, телесное посещение ближнего мы осуществляем движением шагов, но в духовном посещении мы идем не шагами, а привязанностью. Потому тот «посещает свое подобие», кто направляет шагами любви свой путь к тому, которого он видит похожим на себя по природе, так, что, видя в другом ситуацию схожей со своей, он испытывает в себе снисхождение к чужой слабости. Тот «посещает свое подобие», кто может воссоздать другого в себе, видя себя в другом. Потому «Истина», рассказывая устами пр. Моисея, что было сделано, обозначает то, что должно быть сделано, говоря: «И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду [и по подобию] ее, и дерево плодовитое, приносящее плод, в котором семя его по роду его на земле…» (Быт. 1:12). «Дерево производит семя по роду своему», когда наш ум собирает в себе праведные мысли, и производит плод хорошего дела. Поэтому мудрый человек говорит: «Что ненавистно тебе самому, того не делай никому…» (Тов. 4:15). Поэтому Господь говорит в Евангелии: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними…» (Мф. 7:12). Как будто Он сказал простыми словами: «Посетите подобие в другом человеке, и от самих себя узнаете, что приличествует вам делать другим». Поэтому ап. Павел говорит: «для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона - как чуждый закона, - не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу…» (1 Кор. 9:20-21). И вскоре после этого: «…Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор. 9:22). Это не значит, что великий проповедник, чтобы стать как еврей, пал в безверие; это не значит, что для того, чтобы стать как «подзаконные» он вернулся к плотским жертвам; это не значит, что для того, чтобы стать «всем для всех людей», он изменил свое единство ума в различных вариантах обмана; опускаясь и не падая, он приблизился к неверующим с той целью, чтобы, принимая каждого в себя и превращая себя в каждого из них, по сочувствию с ними, он мог бы собрать то, что они есть, чтобы, по его справедливому желанию и его похожести на них, через него необходимое было бы даровано и им; и, возможно, прийти вместе с каждым заблудшим человеком к этой цели, видя свою ситуацию в нем, в той мере, в какой он узнал путь своего спасения. Пусть тогда будет сказано: «И ты будешь посещать подобие твое, и не будет греха». Ибо грех тогда совершенно покорен, когда каждый видит в подобии себе, как расшириться в любви к ближнему своему. Когда плоть сдерживается от злых привычек, когда ум действует в благих привычках, тогда каждый должен словами уст оглашать жизнь, которую он наблюдает на своем пути. Ибо только тот, кто сначала сеет семена добрых дел, затем собирает обильные плоды своей проповедью. После «мира шатра» и «посещения нашего подобия», справедливо приобщается: «Ты будешь знать, что и семя твое многообразно, и твое потомство, как трава на земле» (Иов. 5:25)[3].

После «мира в его шатре», после «посещения нашего подобия», «многообразное семя праведника» восстанет, потому что после воздержания членов и полноты нравственных достоинств, слово проповеди даруется ему тем плодотворнее, чем более совершенной практикой в его груди обработана почва сердца. Получает дар красноречия тот, кто расширяет лоно своего сердца с помощью благочестивой жизни. Кроме того, и совесть не мешает говорящему, когда его жизнь совершенствуется раньше, чем язык. Это значит, что египтяне, подвергнутые рабству, когда смирялись под руководством Иосифа, склонив свои лица перед властью фараона, получали зерно даже на семена. Ибо мы получаем готовую пищу потому, что питаемы Священным словом даже тогда, когда живем удовлетворением от наших удовольствий, которые получаем, бродя среди различных вещей этого мира. Но, когда мы становимся рабами, когда оказываемся полностью подчиненными Богу, мы получаем зерна и на семена тоже, ибо далее мы пополняемся и словом проповеди. И справедливо приобщается: «…и твое потомство, как трава на земле», поскольку, огромное потомство верных душ преуспевает, когда, после умножения семени, пожалована святая проповедь. Потомство праведников сравнивается с травой на земле, потому что тот, кто рожден как копия его, прорастает зеленью в надежде о вещах вечности, в то время, когда он благочестием прерывает разлагающую славу настоящей жизни. Или, скажем иначе, потомство праведного вырастает как «трава», потому что возникает бесчисленное множество последователей, в то время, как он сначала своей жизнью являет то, что заявляет своей проповедью. Но каждый, кто уже смотрит с пренебрежением на все земные объекты желания, кто расширяет себя трудами благочестивой жизни, обнаруживает, что великие дела невозможно делать внешне, если не иметь также силу и от созерцания, чтобы проникать и во внутренние тайны.




[1] И узнаешь, что шатер твой в безопасности,…

[2]и будешь смотреть за домом твоим, и не согрешишь.

[3] И увидишь, что семя твое многочисленно, и отрасли твои, как трава на земле.

Основная

Забота о плоти не должна преступать пределы необходимости...

Забота о плоти не должна преступать пределы необходимости

Пока мы живем в смертной плоти, забота о ней не может быть полностью отрезана от нас; но она должна служить уму так, как диктует благоразумие. Ибо в то время, как Истина запрещает нам беспокоиться о завтрашнем дне, Он не отречется от нас из-за размышления определенным образом о вещах настоящих, но Он запрещает нам продлевать эти размышления до удовольствия. И ап. Павел учит не позволять предусматривать возможностей для плоти в похотях, но, безусловно, разрешать это делать по мере необходимости.

Таким образом, забота о плоти должна удерживаться под осторожным руководством самоконтроля, чтобы она всегда, без исключений, была в подчинении, и, чтобы никогда не становилась госпожой над душой, приводя ее под свою власть, но, будучи подвергнута владычеству ума, как служанка, находилась в ожидании исполнения своей службы, чтобы она приходила, когда велено, и уходила по велению сердца, когда это необходимо; чтобы она всегда находилась позади святой мысли, и никогда не ставила себя на передний план, даже будучи наполнена нужными мыслями. Это хорошо передано нам в содержании священного урока, когда праотец Авраам встретил трех ангелов (см. Быт. 18:2, Быт. 18:9). Ибо он угощал их сам у дверей шатра, а Сара стояла за дверью. Так и в доме духовном, подобно человеку и слуге, для понимания Троицы наша душа должна покидать рамки тесной камеры плоти, как это и произошло, когда Авраам вышел за пределы своего жилища; но пусть забота о плоти, подобно женщине, не выходит сама из дверей, и пусть ей будет стыдно себя показывать нарочито, так, будучи как бы за спиной мужа, под осторожным руководством Духа, пусть занимается она только необходимыми вещами, чтобы она могла научиться никогда не выходить бессмысленно наружу, но всегда сдерживаться скромностью.

И часто, когда она уже настроена никогда не полагаться на себя, но смиряться, всецело возлагая надежду на Бога, она открывает свое ухо, и убеждается, что только прекращением своих собственных потуг, ей могут быть предоставлены средства для жизни. И, в действительности Сара, услышав обещания Бога, сначала засмеялась, но потом испугалась и… сделалась плодовитой матерью. Итак, та, которая в энергии молодости не имела силы к зачатию, уже сломленная годами, все же зачала в высохшей утробе; ибо, поскольку, когда забота о плоти перестает развлекать себя уверенностью в себе, она обещанием от Бога получает надежду получить то, в чем уже сомневалась, исходя из человеческих рассуждений.

Поэтому Авраам рожденного сына называет Исаак, т.е. «смех», ибо, когда наш ум возлагает уверенность надежды на Всевышнего, что еще он делает, если не рождает радость? Поэтому, мы должны принять во внимание, чтобы забота о плоти не преступала пределы необходимости, а в том, что она желает с умеренностью, положиться на нее саму. Ибо наш ум часто предпочитает считать необходимым то, что он желает для удовольствия, и, используя свое воображение, начинает считать что-то «полезным» и таким, без чего якобы не может жить. Из-за этого эффекта прогнозирования ум поднимается в своих глазах в самоуверенности. И затем, когда он берет в руку то, чего не хватало, он в тайной мысли ликует за величие своего предвидения, и становится тем дальше от реального предвидения, чем больше он не хочет побороть самовозвышение, которое чувствует. Поэтому мы должны с тщательной серьезностью, бдительно думать о том, что выполняем на деле, и о том, что появляется у нас в сердце, чтобы либо земные заботы под воображением ума не умножались, либо, по крайней мере, чтобы дух, управляя ими, находился над ними; чтобы, страшась суда Божия в настоящее время, мы смогли бы избежать беды пребывания в «ужасе вечном».